Российская Библиотека Интеллектуальной Собственности
 
 


Федерация Защиты Правообладателей

Проблемы языкознания и унтер-офицерская вдова

Ревинский Олег Витальевич

О.В.РЕВИНСКИЙ – канд. юрид. наук

Прежде всего патентный эксперт должен иметь знания в соответствующей области техники. Скажем, эксперт, рассматривающий заявки на изобретения в области автомобильного транспорта, должен обладать достаточными познаниями, чтобы не только понять, о чем идет речь в заявке, но и проверить, отвечает ли она условиям патентоспособности. Разумеется, для этого объем знаний эксперта должен быть больше, чем дают на курсах обучения вождению, тут понадобится высшее образование. Еще лучше, если у эксперта будет опыт работы в той области, в которой он рассматривает заявки.

Однако в процессе экспертизы заявок на изобретения или полезные модели от эксперта не требуется ни самому собирать заявляемые устройства, ни проводить их экспериментальные проверки. Эксперт рассматривает заявку, то есть текст, и только текст. Схемы, графики, рисунки и т.п. изобразительные материалы согласно п. 2 ст. 16 и п. 2 ст. 17 ныне действующего Патентного закона Российской Федерации, как, впрочем, п. 2 ст. 1375 и п. 2 ст. 1376 четвертой части ГК РФ, представляют собой необязательные документы («если они необходимы для понимания сущности», соответственно изобретения или полезной модели). Именно текст формулы и описания исследует патентный эксперт в процессе рассмотрения заявки. Следовательно, именно тот язык, которым описано в этом тексте заявляемое новшество, и будет средством, либо способствующим, либо препятствующим его пониманию. Поэтому проблемы правильного использования языка при составлении заявки на изобретение или полезную модель вовсе не являются чем-то второстепенным для автора или помогающего ему патентоведа, а при написании запроса или решения – и для эксперта.

Итак, русский язык, как того требуют п. 2.6.1 Правил составления, подачи и рассмотрения заявки на выдачу патента на изобретение[1] (далее – Правила) и п. 2.6.1 Правил составления, подачи и рассмотрения заявки на выдачу патента на полезную модель[2]. Естественно, прежде всего следует обратить внимание на язык формулы изобретения или полезной модели. Ведь именно формула определяет объем правовой охраны, предоставляемой патентом на изобретение или полезную модель (п. 4 ст. 3 Патентного закона, а также п. 2 ст. 1354 ГК РФ). Поэтому совершенно очевидно, что от точности и однозначности терминов и выражений в формуле будет напрямую зависеть действенность правовой охраны и эффективность защиты патентных прав.

Здесь, наверно, будет не лишним подчеркнуть разницу между терминами «охрана» и «защита». В «Словаре русского языка» С.И.Ожегова слова «защитить» и «охранять» определяются одно через другое: «защитить» – охранить, спасти; «охранять» – оберегать, стеречь, защищать. Казалось бы, правы те, кто не видит разницы в употреблении этих слов. Однако разница все же есть. Откроем, к примеру, «Новую иллюстрированную энциклопедию»[3] (далее – НИЭ). В ней есть такие определения:

«защита судебная» – право граждан, а также совокупность процессуальных действий, направленных на защиту чести и достоинства, жизни и здоровья, личной свободы и имущества от преступных посягательств, на опровержение обвинения или смягчение ответственности обвиняемого (подсудимого) (НИЭ, т. 7, стр. 71);

«охрана памятников истории и культуры» – система государственных мер по сохранению, восстановлению, использованию и пропаганде памятников;

«охрана природы» – комплекс мер по сохранению, рациональному использованию и восстановлению природных ресурсов Земли (НИЭ, т. 13, стр. 170).

Из этих определений ясно, что под охраной в юридическом плане понимается система, комплекс мер, а под защитой, более того, судебной защитой – прежде всего совокупность процессуальных действий. Поэтому естественно, что и в Патентном законе, и в ГК термины «охрана» и «защита» используются в разных статьях для характеристики различных по сути понятий. Так, в п. 4 ст. 3 Патентного закона и в п. 2 ст. 1354 ГК говорится о правовой охране объектов промышленной собственности (употребим это привычное выражение, хотя оно и отсутствует в тексте указанных нормативных документов).

Далее, в ст. 4 – 6 Патентного закона, а в ГК в ст. 1350 – 1352 определяется, что именно охраняется в качестве изобретения, полезной модели и промышленного образца. Все последующие статьи Патентного закона (в частности, ст. 22 «Временная правовая охрана») и все последующие статьи ГК (в том числе и упомянутая ст. 1354), вплоть до ст. 1407, как раз и составляют комплекс мер, призванных обеспечить правовую охрану новшеств (объектов промышленной собственности, говоря по-старому). Среди этого комплекса мер по охране патентных прав важное место занимают ст. 31 – 32 Патентного закона и ст. 1406 – 1407 ГК, посвященные защите прав субъектов на объекты промышленной собственности. Ст. 31 и 32 Патентного закона входят в раздел VII «Защита прав патентообладателей и авторов». Ст. 1406 и 1407 ГК – в §8 «Защита прав авторов и патентообладателей» главы 72 «Патентное право». При этом ст. 1406 названа «Споры, связанные с защитой патентных прав».

Таким образом, адептам смешения понятий «защита» и «охрана» придется согласиться с тем, что защита, предполагающая разрешение в суде споров, связанных с объектами промышленной собственности, является лишь одной из сторон охраны прав на эти объекты. Да ведь и в общеупотребительном значении охрана, скажем, границы означает несение дозора и защиту в случае ее нарушения.

Разобравшись с соотношением понятий «правовая охрана» и «защита прав», перейдем к языковым особенностям составления формулы изобретения или полезной модели. Напомним, что эта формула представляет собой одну фразу, в которой перечислены признаки изобретения или полезной модели в своей совокупности. Здесь есть много нюансов, не всегда заметных даже специалистам.

Повторимся еще раз: формула выражает сущность изобретения или полезной модели (п. 1 ст. 4, п. 1 ст. 5 Патентного закона и п. 2 ст. 1375, п. 2 ст. 1376 ГК) и определяет объем правовой охраны, предоставляемой соответствующим патентом (п. 4 ст. 3 Патентного закона и п. 2 ст. 1354 ГК). Следовательно, для точного отграничения запатентованного новшества от уже известных технических решений формула должна пониматься однозначно. Русский язык в этом отношении предлагает богатый выбор лексических средств для установления точных, однозначных взаимосвязей между используемыми в формуле понятиями. Но даже их иногда недостаточно, чтобы правильно интерпретировать ту или иную взаимосвязь.

Например, в выражении «деталь узла перемещения поршня, предназначенного для …» причастный оборот грамматически вполне может относиться к любому из существительных «узел», «поршень», «перемещение». И хорошо, если последующий текст позволит с технической точки зрения понять, к какому из этих существительных относится причастный оборот.

В таких случаях желательна минимальная редакторская правка текста. В приведенном примере введение предлога могло бы сделать понимание недвусмысленным: «деталь в узле перемещения поршня, предназначенном для …» (если причастие относится к слову «узел»). Иначе можно было бы поменять порядок слов: «деталь перемещающего поршень узла, предназначенного для…». Если же причастный оборот в примере относится к слову «перемещение», то вполне оправданным стало бы использование ныне подзабытого канцеляризма: «деталь узла перемещения поршня, каковое перемещение предназначено для…». Желающим поиздеваться над таким архаизмом позволю себе напомнить, что такое уточнение может, по меньшей мере, сэкономить силы при судебной защите патентных прав, а то и вообще спасти патент от аннулирования из-за несоответствия условию промышленной применимости вследствие неидентифицируемости (невозможности понимания специалистом смыслового содержания этого признака, как записано в подпункте (3) п. 19.4 Правил).

Здесь же можно напомнить, что характеристика признака в виде цепочки из трех или более существительных в родительном падеже, как правило, сильно затемняет его смысл. Посмотрите: «ручка отклонения руля поворота направления полета самолета». Пока дочитаешь этот признак до конца, забудешь, что речь идет все же о ручке. Поэтому целесообразно попытаться выразить хотя бы некоторые из определений через прилагательные или причастия, а может, и убрать некоторые явно избыточные определения. Скажем, при характеристике органов управления самолета можно было бы ограничиться таким признаком: «отклоняющая руль поворота ручка» или «ручка, отклоняющая руль поворота».

В данном случае мне могут возразить, что такие признаки в виде цепочки существительных в родительном падеже зачастую введены какими-то ГОСТами, руководствами, уставами и т.п. В свою очередь, отмечу, что в патенте раскрывается техническое решение, связанное с объектом техники, то есть техническая реализация некоторой изобретательской идеи, а не конкретный объект, вроде самолета ЯК-18П или автомобиля ЗИЛ-110. Гостированные названия можно, при сильном желании автора или его начальства, привести в описании, но не нужно приводить их в формуле, поскольку это чревато сужением объема правовой охраны до этих конкретных признаков.

Можно добавить, что использование прилагательных или причастий вместо цепочек существительных в родительном падеже имеет очень большое значение при переводе патентных документов с иностранных языков для достижения ясности понимания переводимых текстов.

Зачастую как при переводе, так и при составлении описания на русском языке авторы упорно ставят ссылочные числовые позиции в конце цепочки существительных в родительном падеже. При этом получается, что ссылочная позиция относится к последнему в этой цепочке слову. В приведенном выше примере с ручкой управления также оказывается, что ссылочная позиция, которой на чертеже помечена ручка, относится ко всему самолету. Поэтому не лишне напомнить: ссылочная позиция ставится после того существительного, к которому она относится, а не после цепочки слов, определяющих это существительное. В нашем примере ссылочная позиция должна стоять сразу после слова «ручка».

Еще один немаловажный момент – употребление выражения «по меньшей мере». Оно часто встречается в переводных текстах, например, как эквивалент английского выражения «at least», с помощью которого задаются пределы того или иного признака: «at least one hundred mm», «at least three blocks» и т.д. Наши заявители тоже используют такое выражение для той же цели. При этом в русском тексте выражение «по меньшей мере» выделяют запятыми, поэтому порой текст формулы с несколькими такими выражениями становится совершенно нечитаемым из-за множества запятых. Между тем в данном случае ставить запятые не требуется, потому что в выражении типа «по меньшей мере сто мм», «по меньшей мере три блока» оборот «по меньшей мере» не требует выделения, поскольку относится к числительному («по меньшей мере сто» – то есть сто или более, по меньшей мере три – то есть не менее трех). Кстати, тот факт, что оборот «по меньшей мере» при использовании с числительными задает нижний предел, дает основание говорить о неверности его замены выражением «по крайней мере», так как тогда неясно, о каком крае – меньшем или большем – идет речь.

В иностранных патентных документах практически всегда встречаются такие, например, выражения: «процессор обработки сигналов, предназначенный для обработки сигналов, считанных из памяти». Казалось бы, налицо явное дублирование. Однако это не так. Выражение «процессор обработки сигналов» – это характеристика конкретного признака, а все дальнейшее, в том числе и кажущийся повтор терминов, – указание на его функциональное назначение. Признак «процессор обработки сигналов» используется именно в таком написании, возможно, для разграничения с другими процессорами, а может быть, и просто для точной фиксации этого признака. Эту характеристику нельзя разрывать, она выступает как единый термин. А функциональное назначение этого признака, то есть та функция, которую он выполняет в составе устройства, указывается отдельно. Поэтому неправильно использовать вместо указанных выше, к примеру, обороты: «процессор обработки сигналов, считанных из памяти», потому что здесь искусственно соединены характеристики двух признаков – «процессора обработки сигналов» и «сигналов, считанных из памяти». Иногда можно встретить мнение о том, что хорошо составленная формула должна содержать минимум слов. Приведенный же пример, как мне представляется, опровергает это мнение. Лаконизм – штука хорошая, но не за счет точности, особенно в юридических документах.

С другой стороны, нужно иметь в виду, что далеко не всё из иностранных языков можно прямо переносить в русский текст. Так, сложный союз «and/or» в английском языке почти повсеместно переводится буквально в виде «и/или». Но в русском языке такого союза нет, вместо него следует использовать союз «и (или)». Точно так же точка для отделения десятичной дроби в английских текстах и запятая для разделения тысяч должны в русском тексте поменяться местами. Это обстоятельство, кстати, прямо оговорено в Договоре о патентной кооперации (РСТ).

Опять-таки в иностранных патентных документах (в английских текстах) часто встречается определение «said» – «упомянутый». Этим словом, равно как и определенным артиклем, отмечаются признаки, уже приведенные в этой формуле. Делается это для того, чтобы подчеркнуть, что речь идет о том самом признаке, который уже рассматривался. В текстах на русском языке это слово вполне употребимо наравне с указательными местоимениями «этот», «эти», хотя иногда обилие «упомянутых» в формуле и увеличивает ее объем (но не объем правовой охраны!). Использование такого определения для повышения избыточности текста служит той же цели, что и все вышесказанное, – обеспечению правильного понимания формулы изобретения или полезной модели.

Можно обратить внимание на использование выражения «включать в себя». Во многих случаях от этого выражения остается только первое слово. Если оно встречается в формулах изобретения или полезной модели, содержащих признаки электрических или электронных устройств, то глагол «включать» может быть истолкован как указание на подачу питания на такие устройства или замыкание с их помощью электрической цепи. Поэтому лучше использовать данное выражение в неусеченном виде.

Важно отметить и еще один момент, чаще всего встречающийся в формулах отечественных заявителей: использование неуместных терминов и выражений. Речь идет не об ошибках в наименовании того или иного признака, а о правильных в принципе словах или фразах, но использованных не к месту. Это, скорее всего, объясняется желанием приукрасить характеристику новшества, усилить эффект его представления в соответствующей формуле. Результат же зачастую бывает обратным. Например, в одной формуле изобретения было заявлено нечто вроде «способа бескомпромиссной борьбы с контрафактом». Борьба-то, может быть, и была бескомпромиссной, но в формуле такие термины явно неуместны.

Иногда в формулах встречаются одинаковые признаки, которые надо как-то различать. Здесь вполне годятся порядковые числительные «первый», «второй», либо определения типа «начальный» – «конечный», или любые иные характеристики, позволяющие различать признаки с одинаковыми названиями. При этом недопустимо, на мой взгляд, оставлять первый из одинаково названных признаков вообще без какого-либо определения, а второй именовать «дополнительный». У каждого из таких признаков должно быть свое собственное определение, и все для того же точного понимания сущности заявленного новшества.

Сказанное выше о тексте формулы изобретения или полезной модели полностью применимо и к тексту описания заявки. Правда, определение «упомянутый» в описании, как правило, заменяется подробным изложением того, как выполнен тот или иной признак. Можно лишь напомнить, что согласно подпункту (2) п. 19.5.1 Правил проверяется, приведены ли в описании средства и методы, с помощью которых можно реализовать изобретение по любому пункту формулы. Иными словами, в описании должны быть раскрыты все существенные признаки, характеризующие изобретение, а не только отличающие его от прототипа, либо указаны источники информации из уровня техники, где они уже описаны. И не следует думать, что это требование Правил носит рекомендательный характер. Согласно ст. 2 Патентного закона, а тем более согласно п. 2 ст. 1246 ГК Роспатенту предписано издавать нормативные акты, регулирующие отношения в сфере интеллектуальной собственности. Так что Правила, конкретизирующие нормы Патентного закона, являются именно такими нормативными актами, и их соблюдение носит не рекомендательный, а обязательный, императивный характер.

Приведенные размышления о роли языка в патентном деле будут неполными, если не обратить внимания и на публикации на патентные темы в различных изданиях. Речь здесь не о явных смысловых ошибках, а о языковых, терминологических неточностях.

Рассмотрим для примера некоторые статьи патентного поверенного, вице-президента Ассоциации патентоведов Санкт-Петербурга В.И. Смирнова. В статье «Досадные недоработки в обновленном Патентном законе РФ»[4], в которой подробно и обоснованно разбираются новеллы Патентного закона об участии государства в отношениях по поводу объектов промышленной собственности, встречаем вдруг явную нестыковку упоминаемой нормы с ее интерпретацией. Автор, цитируя п. 2 ст. 91 Патентного закона о предоставлении патентообладателем по требованию госзаказчика неисключительной безвозмездной лицензии, комментирует это следующим образом: «в норме этой статьи введено требование принудительной лицензии, отчуждающей в оговоренном случае от патентовладельца его исключительные права».

Однако термин «отчуждение» в юриспруденции означает передачу имущества в собственность другого лица (НИЭ, т. 13, стр. 165), предоставление же лицензии означает предоставление права на использование охраняемого объекта (первый абзац п. 1 ст. 13 Патентного закона). Если уж и говорить об отчуждении, то только в отношении исключительной лицензии и только о передаваемых по ней правах, но уж никак не в отношении неисключительной лицензии, когда лицензиар «сохраняет за собой все права, подтверждаемые патентом, в том числе и на предоставление лицензий третьим лицам» (второй абзац п. 1 ст. 13 Патентного закона). Как видим, желание усилить свои аргументы использованием правильного в принципе выражения, но стоящего не на должном месте их обесценивает.

Но если в рассмотренной статье использование неуместного термина лишь снижает степень аргументированности авторских доводов, которые сами по себе представляются безусловно правильными, то в другой статье В.И. Смирнова содержатся утверждения, мимо которых пройти никак нельзя.

В статье «Об изобретателях «каверзных» вопросов»[5] ее автор выстраивает следующую конструкцию. Разбирая чужие статьи, доказывающие возможность патентования таких объектов как сигналы, В.И.Смирнов начинает с критики высказывания одного из авторов упомянутых статей В.Ю.Джермакяна. Валерий Юрьевич (цитата из статьи В.И.Смирнова) заявляет: «Являются ли радио-, теле- и видеосигналы или электромагнитное поле материальным объектом? Являются. В природе все, кроме духовного, материально».

В.И.Смирнов считает такое суждение ложным, отождествляющим общее и единичное понятия, приводит свои доказательства того, что объект нельзя сводить к его свойствам, а затем делает вывод, «что не все материальное суть материальные объекты». Но В.Ю.Джермакян и не утверждает этого. Из приведенной выше цитаты следует, что он относит конкретные объекты или даже класс объектов к материальному, то есть идет как раз от частного к общему (любые не относящиеся к духовному объекты тем самым материальны). Так что весь предшествующий закавыченному выводу анализ в статье В.И.Смирнова направлен в пустоту, причем в данном случае в пустоту смысловую, как раз нематериальную, ведь смысл – это идеальное содержание чего-либо (НИЭ, т. 17, стр. 42).

Далее В.И.Смирнов предлагает заглянуть в любой учебник физики или информатики, где приводится определение сигнала. Это вполне резонно, только нельзя забывать, что в учебниках даются определения, привязанные к конкретному курсу, а потому не всегда приемлемые (согласно совершенно справедливой вышеприведенной логике того же автора) в общем случае. Впрочем, В.И. Смирнов приводит и определение из энциклопедии: «сигнал (от лат. signum – знак) – это знак, физический процесс (или явление), несущий сообщение (информацию) о каком-либо событии, состоянии объекта наблюдения либо передающий команды управления, указания, оповещения и т.д.». (Например, световой сигнал светофора. НИЭ, т. 16, стр. 216). Вот это общее определение и проанализируем.

Итак, сигнал – это знак определяемый, в свою очередь, как материальный чувственно воспринимаемый предмет (явление, действие), который выступает как представитель другого предмета, свойства или отношения (НИЭ, т. 7, стр. 105). Далее в рассматриваемом определении говорится, что сигнал – это физический процесс или явление. Как известно, физика – это наука о природе, изучающая простейшие и вместе с тем наиболее общие свойства материального мира (НИЭ, т. 19, стр. 69). Следовательно, сигнал – это в любом случае материальный предмет, процесс или явление, несущий какое-то сообщение или передающий какую-то команду.

Этот вывод о материальном характере сигнала, впрочем, можно было бы получить и более коротким путем. Вспомним ленинское определение материи: то, что существует вне зависимости от нашего сознания и при этом воздействует на наши органы чувств. Учтем только, что эти воздействия могут осуществляться опосредованно: скажем, элементарные частицы, не воспринимаемые нами непосредственно, регистрируют по их следам в фотоэмульсии, а ультразвуковые колебания, тоже не воспринимаемые нами напрямую, – с помощью соответствующих антенн и приемников. Но кому придет в голову относить элементарные частицы или ультразвук к идеальным (нематериальным) объектам только потому, что наши органы чувств не приспособлены для их прямого восприятия?

Что касается переноса сообщений, то в одной из своих статей я уже показал, как именно это происходит[6]. Ни один сигнал не в состоянии переносить никакой информации, никаких сообщений. Материальные сигналы могут служить лишь переносчиками кода, которым закодирован идеальный (нематериальный) смысл, идеальное содержание.

Что же получается? Приводя энциклопедическое определение термина «сигнал» в подтверждение своего тезиса о якобы нематериальном характере сигнала, В.И. Смирнов тем самым доказывает обратное: сигнал – это именно материальный объект. Вот вам и разъяснение второй части названия данной статьи: еще одна унтер-офицерская вдова сама себя высекла.

Здесь, однако, помимо неуместного использования имеется, как видим, еще и неверное истолкование выражений. И все это требуется В.И. Смирнову для того, чтобы обосновать свой тезис о необходимости охранять научные открытия и регистрировать в качестве таковых вновь созданные или открытые сигналы. Опять же в подтверждение этого предложения говорится «…достаточно посмотреть любой справочник по интеллектуальной собственности, где говорится про такой объект, как открытие. «Открытие – установление неизвестных ранее объективно существующих закономерностей, свойств и явлений материального мира (заметим, что не объектов – В.С.)».

И здесь снова к месту упомянуть унтер-офицерскую вдову: явления материального мира – это именно объекты, так как они существуют независимо от сознания субъектов, даже не подозревающих об их существовании, либо изучающих их, либо даже именующих их не объектами. Новые это сигналы или старые, они существуют объективно и могут служить в качестве носителей. Если при этом какие-либо характеристики данных сигналов изменяются в соответствии с какой-либо программой, которая при реализации в компьютере обеспечивает выполнение действий, составляющих совокупность признаков патентоспособного способа, то такие сигналы следует также считать патентоспособными объектами.

В.И.Смирнов в разбираемой статье утверждает также, что «человеком создается не сам сигнал, а устройство, его генерирующее», а потому сигналы непатентуемы. Конечно же, человек создает устройство, которое в свою очередь генерирует, создает сигнал. Но из этого не следует, что человек непричастен к его созданию. А то ведь если устройство будет собирать автомат, получится, что и устройство не создано человеком. И что же, такое созданное автоматом устройство нельзя патентовать? Бедная унтер-офицерская вдова! Сколько раз можно сечь самое себя!

Все, что не создано естественным образом в природе, относится к миру второй природы, созданной человеком. Любые сигналы, генерируемые созданными человеком устройствами, относятся именно к миру второй природы. И речь ведь идет не о том, чтобы патентовать сигналы вообще, против чего как раз и направлен пафос выступлений В.Ю.Джермакяна. Сигнал и им, и мною рассматривается как машиночитаемый носитель, на котором записана программа, реализующая при исполнении в компьютере некий способ. Вот такой сигнал и предлагается патентовать.

Так что давайте читать то, что написано, а не то, что нам иногда видится или хотелось бы увидеть за написанным. Тогда и проблем языкознания поубавится, и унтер-офицерские вдовы смогут отложить розги.


[1] Патенты и лицензии. 2003. № 11. С. 27.
[2] Там же. 2003. № 8. С. 48.
[3] Новая иллюстрированная энциклопедия. В 20-ти т. М.: Большая российская энциклопедия, 2000 – 2001.
[4] ИС. 2003. № 4. С. 9.
[5] Смирнов В.И. Об изобретателях «каверзных» вопросов//Патенты и лицензии. 2007. № 1. С. 22.
[6] Ревинский О.В. Информация и ее связь с техническими решениями//Патенты и лицензии. 2007. № 3. С. 12.