Российская Библиотека Интеллектуальной Собственности
 
 



Изобретение и технология

Терминология современного российского патентного законодательства, формируясь вне пристального внимания к самому охраняемому предмету, полностью освободилась от техничности, что, по наблюдениям патентоведа В.А. Щербининой (г. Екатеринбург), сказывается на адекватности представлений о роли изобретений в процессе создания и передачи технологий.

Уважаемый С.А.Соколов – специалист по международной передаче технологий – в очередной раз напоминает [1], что объектом лицензионного договора в большинстве случаев становится технология, а не объект интеллектуальной собственности как таковой. И не этот объект подвергается оценке в переговорах с потенциальным покупателем, а возможность покупателя освоить предложенную технологию, включая сроки и затраты, специфические условия производства, наличие свободных средств, ставки банковского процента за кредит и пр.

Технология есть совокупность приемов и способов получения, обработки или переработки сырья, материалов, полуфабрикатов или изделий. По методологии ООН, понятие технологии охватывает методы и технику производства товаров и услуг, а воплощенная технология – машины, оборудование, сооружения, производственные системы и продукцию с высокими технико-экономическими параметрами.

В приложении к изобретательскому творчеству понятие технологии исследовано в статье проф. Г.М.Доброва [2], написанной в 1985 г. к объявленному ускорению научно-технического прогресса. В ней говорится о классических предпосылках смены технологий в виде «кончины» легкодоступных и баснословно дешевых ресурсов, необходимости превращения науки в производительную силу общества и т.д. Однако наибольшего интереса заслуживает взгляд на критерии отбора результатов изобретательского творчества исходя из их перспективности воплощения в технологии.

Автор пишет, что «скорость смены поколений технических решений сама по себе не является целью прогресса. На первый план выдвигается новое качество перспективных технологий – их долгоживущая эффективность. Вместо учащающейся замены технология должна обладать способностью к перестройке в ответ на растущие и обновляющиеся требования производства и потребителя. Технологии должны создаваться на основе долго живущих идей и результатов целенаправленных фундаментальных исследований. Такие технологии должны быть малооперационными, непрерывными и ресурсосберегающими, легко поддаваться автоматизации и управлению средствами вычислительной техники. Наконец, их разработка и освоение должны быть эффективными не для отдельных технологических процессов (выделено мною. – В.Щ.), а для целостных технологических схем (комплексов), чаще всего многоотраслевого назначения».

Как видим, понятие технологии подвержено эволюции, и проф. Г.М.Добров пишет, что «от представления о ней, как о «технологическом процессе», методе «как сделать» (ноу-хау) в современном мире перешли к пониманию технологии более широко и системно. Академик Б.Е.Патон говорит о «технологиях в целом», «технологиях, охватывающих производство», в США есть понятие «организационная технология».

Организационное управление современных технологических систем включает экономические регуляторы: цены и налоги, регламенты в виде стандартов, положений, инструкций, организационные решения по специализации, кооперации, масштабам и структуре управления производством, систему обслуживания технологии, в том числе пуск-наладку, ремонт, научное обслуживание, обучение, контроль качества продукции и др.

Системный анализ сформировал следующее представление о технологии. Это находящееся на вооружении работника современное средство труда, представляющее собой систему функционально взаимосвязанных технологически процессных, аппаратурно-машинных и организационно-управленческих элементов. В комплексе они обеспечивают целостность технологической системы, ее взаимодействие с множеством технологий данного производства, создают предпосылки для более полного раскрытия творческого потенциала работников, их использующих.

На мой взгляд, системность этого определения столь долговременна, что выдерживает относительно новое явление глобализации технологий, пример которой приведен в интереснейшем интервью с историком А.С. Алексеевым в уважаемом научно-популярном журнале [3]. Программист, находясь в Индии, работает на корпорацию со штаб-квартирой в Гамбурге, и в результате его работы совершенствуется производство в Малайзии. Это дает основания полагать, что такая технология является вполне современным объектом, по отношению к которому возможно исследовать процесс использования изобретений.

Во времена СССР понятие «использование изобретения» применялось с доминирующим техническим смыслом, как внедрение, материализация и предназначалось в основном для доказательства права на авторское вознаграждение. Установление факта использования изобретений было необходимо для определения даты начала применения и определения организации, использующей изобретение первой, так как по существующему в то время законодательству именно она отвечала за выплату авторского вознаграждения. Кстати сказать, для этих целей формула изобретения, понимаемая как патентные притязания, не должна была бы иметь существенного значения, ее наличие было оправдано необходимостью защиты прав заявителя – СССР на отечественные изобретения от неправомерного использования иностранными лицами. Данное замечание приведено, чтобы выразить критическое отношение к той части методических разработок прошлого и настоящего, где технический факт внедрения изобретения предлагается характеризовать и при необходимости доказывать юридическим соответствием совокупности признаков изобретения, изложенной в формуле, признакам его материального носителя.

В законодательстве Российской Федерации второе десятилетие держится предложение признавать изобретение «использованным в продукте или способе, если продукт содержит, а в способе использован каждый признак изобретения…». Эта терминологическая конструкция, являя собой норму о нарушении исключительных прав патентообладателя, малопригодна как для технического представления о продукте или способе, так и для экономически верного представления о лицензии на технологию. Нет причин не доверять итогам многолетней лицензионной практики С.А.Соколова, чтобы осознать, что экономическая природа лицензионных отношений в промышленности состоит в опосредовании готовых рыночных продуктов, которыми являются именно технологии. Они в определенном смысле не отличаются от лицензионных продуктов теле- и киноиндустрии, поскольку также покупаются для воспроизведения по причине доказанной востребованности.

Остальные лицензионные сделки с изобретениями полагаю возможным отнести к намерениям создать технологию или ее часть. По своей рисковой природе они вполне сходны с авторскими сделками, заключаемыми с продюсером или издателем. Поэтому в этих случаях патентное право, как и авторское право на произведение, «работает» на защиту экономических интересов правоприобретателя. Однако содержание риска процесса материализации изобретения существенно отличается от такового для процесса теле- и киноиндустрии, не говоря уже об издательском. В первую очередь эти различия обусловлены тем, что изобретательский товар в условиях технологии обязан быть утилитарным, то есть технически работоспособным. Исходя из этого, предмет сделок с изобретениями должен определяться так, чтобы на «выходе» лицензиар получил готовый рыночный продукт. Для этого желательно, чтобы стороны адекватно представляли процесс превращения инженерного замысла в товар, так как практика показывает, что изобретение (не относящееся к фундаментальному принципу), попадая в реальность создания технологии, иногда меняется настолько существенно, что не подпадает под формулу патента и формально теряет охрану.

Разумеется, возможно патентование усовершенствований и т.д., но само по себе это подтверждает, что неотъемлемым участником процесса создания технологии является специалист, его знания и потенциальные способности. Соответственно при разработке предмета таких сделок нельзя ограничиваться предметом патента и уж тем более объемом прав из формулы изобретения. Участие специалиста, его знания и все последующие необходимые для получения готового продукта усовершенствования должны включаться в первичный предмет сделки.

Между тем законодательство прошлого нельзя упрекнуть в недооценке значения содержания терминологии. Так, в п. 91 Положения об открытиях, изобретениях и рационализаторских предложениях времен СССР (далее – Положение) говорилось: «Изобретение или рационализаторское предложение, относящееся к способу (технологии) производственной или иной деятельности, признается использованным со дня начала его применения в производственном процессе. Изобретение или рационализаторское предложение, относящееся к устройству (конструкции) или веществу (материалу), признается использованным со дня начала его применения в изготовляемой или эксплуатируемой продукции, в том числе и в опытных образцах, переданных в эксплуатацию». Полезно вспомнить и п. 63 Положения о рационализаторском предложении, которое «предусматривает изменение конструкции изделий, технологии производства и применяемой техники или изменение состава материала».

Как видим, правовое определение объекта защиты может обладать способностью к адекватному представлению о его техническом содержании. Та же рационализация, например, сразу понимается как развитие и совершенствование существующей технологии. Возвращаясь к сегодняшней практике, напомню, что результаты изобретательства по совершенствованию технологии лицензионными чаще всего не становятся. В прикладном смысле их можно рассматривать как ту же рационализацию, поэтому придерживаюсь мнения, что для технического творчества такого уровня режим авторского свидетельства был оптимален.

Таким образом, можно признать, что законодательная терминология прошлого способствовала более адекватному пониманию роли изобретения в технологическом процессе. Основой технологии было принято считать принцип действия, в ней заложенный, а остальное, включая процессы, оборудование и материалы, относить к средствам для реализации этого принципа. По-видимому, это и подразумевает уважаемый С.А. Соколов, когда говорит о статистически доказанном отсутствии лицензионного потенциала у изобретений-устройств. По моим наблюдениям, и институт полезных моделей в Российской Федерации складывается как охраняющий средства для реализации принципа действия технологии, и если с этим когда-нибудь согласятся, то сферу его действия нужно распространить на все объекты патентной охраны, а не только на устройства.

Жаль, что из законодательства ушло понятие объекта изобретения, изложенное в п. 21 Положения: объектом изобретения могут являться новое устройство, новый способ, новое вещество, а также применение известных ранее устройств, способов, веществ по новому (теперь – по определенному) назначению, а также новые штаммы микроорганизмов. Оно заменено на гораздо менее определенное: изобретение относится к продукту или способу. В результате из патентоведения исчезли термины: «новое устройство», «новый способ» и т.д., а заявитель предпочитает выбирать выгодный с точки зрения потенциального ответчика объект патентования, хотя очевидно, что патент призван охранять объект, который и является новым.

Освобождая от техничности правовые термины, законодатель, возможно, исходил из задачи унифицировать правовой язык. Не исключаю, что современные «продукт» и «способ» не препятствуют подразумевать под ними продукцию, а также технологию ее изготовления и использования, но для этого требуется соответствующая методология, которая на сегодняшний день в патентоведении не разработана. Во всяком случае в современной патентной литературе мне не удалось обнаружить исследований соотношения технического (технологического) и правового смыслов понятия «использование изобретения».

В литературе прошлого есть методологически крепкая разработка [4], посвященная установлению факта использования изобретений, относящихся к способу, для определения даты начала использования и установления организации, первой использовавшей изобретение. Для данного исследования интерес представляет следующее. Авторы, трактуя п. 91 Положения заключили, что «применение изобретения проявляется в материальном воплощении характеристики технического решения задачи, содержащейся в формуле изобретения. Необходимость получения утилитарного результата не является обязательным условием для установления начала использования. Момент получения этого результата, т.е. «отдачи» от материального объекта, в котором воплощено изобретение, может наступить и позже. Таким образом, «применение изобретения», как критерий его использования, в Положении не отождествляется с применением объекта изобретения. Использование изобретения и использование объекта изобретения – не одно и то же и может не совпадать по месту и времени».

В конечном итоге авторы сделали вывод, что «для установления факта использования изобретения имеет значение применение сущности изобретения, охарактеризованной в формуле изобретения, а не применение объекта этого изобретения с получением присущего ему утилитарного результата». И что «предлагаемый подход базируется на фиксации того момента, когда вся информация, содержащаяся в относящемся к способу независимом пункте формулы изобретения, действительно использована в производственном процессе и доведена до такой стадии материального воплощения, на которой становится возможным фактическое осуществление этого способа».

Примеряя выводы этих авторов к сегодняшнему дню, полагаю возможным трансформировать их следующим образом. Для установления факта нарушения исключительных прав патентообладателя достаточно доказать, что совокупность признаков изобретения, выделенная в формулу изобретения, использована в его материальном носителе. А когда вся информация об изобретении действительно использована в производственном процессе и доведена до такой стадии материального воплощения, когда появляется технология, способная производить и реализовывать продукцию с тем, чтобы получать от этой деятельности доход (или иную пользу), можно говорить об «отдаче» от материального объекта, содержащего изобретение. На мой взгляд, это «момент истины» для настоящего технологического использования изобретения, избавляющий от идиллического представления о лицензиях.

При этом полагаю, что суть нормы о нарушении патентных прав, изложенной в п. 2 ст. 1358 ГК РФ как ввоз на территорию Российской Федерации, изготовление, применение, предложение о продаже, продажа, иное введение в гражданский оборот или хранение для этих целей продукта, в котором использовано изобретение, вполне согласуется с предложенной методологией. Изготовление, хранение, предложение о продаже, продажа продукта, в котором использовано изобретение, возможны вне работающей технологии. В этих ситуациях материализованные в продукте изобретения не всегда «принимают участие» в назначении, указанном для них субъектом, да и редакция п. 3 ст. 1358 Кодекса, касающаяся методологии установления факта использования изобретения, основана на исследовании статичного сравнения признаков изобретения и его потенциального материального носителя. А вот применение изобретения и иное введение в гражданский оборот, по-видимому, могут присутствовать в том числе в создаваемой и работающей технологиях.

При этом современная норма о нарушении исключительных прав патентообладателя вытекает из нормы о юридическом соответствии совокупности признаков изобретения, изложенной в формуле изобретения, признакам его материального носителя, названной использованием изобретения. Поэтому на практике необходимо иметь в виду правовой и технологический смыслы этого понятия. Такой подход оправдан целью грамотного выбора методологии доказательств использования изобретения для решения различных задач: обеспечения патентной чистоты создаваемой технологии, особенностей договорных условий ее создания как рыночного продукта, а также его передачи.

Поскольку технологический смысл использования изобретений мне видится более созидательным, поделюсь некоторыми соображениями о необходимости более пристального к нему внимания. Сама жизнь доказывает состоятельность выводов и рекомендаций проф. Г.М.Доброва о жизнеспособности принципа долгоживущих идей. Швейная игла Зингера, лампа накаливания Лодыгина, телевизионная трубка Зворыкина и многие другие принципы успешно используются и сегодня. Недавно прочла, что принцип действия жесткого диска для персонального компьютера отметил полувековой юбилей! На протяжении многих десятилетий в промышленности устойчиво используются, например, принципы МНЛЗ (машины непрерывного литья заготовок), ЭШП (электрошлаковый переплав), в медицине искусственный глазной хрусталик Федорова, дистракционные аппараты Илизарова и прочие, прочие, прочие. Скорее всего долгоживущим окажется голубой светодиод, созданный 15 лет назад японцем С.Накамура, получившим, кстати, вознаграждение в 8 млн. долл., – самое крупное, которое японская компания когда-либо платила исследователю за изобретение.

И имена создателей в составе непридуманных технологических брендов вряд ли случайны. Это естественное и замечательное явление подтверждает мнение, что именно личность более всего способна предложить новый принцип действия перспективной технологии и реализовать его, среда и инфраструктура необходимы, но вторичны. Это наблюдение ставит с головы на ноги представления о значимости изобретений и патентов, выявляя искусственность любых инкубаторов и методик отбора инноваций для предполагаемого внедрения и роли преференций государства для них. Они, как и венчурные компании, предназначены скорее для реализации социальной составляющей технического творчества, может быть, биржи труда технической интеллигенции, но распространять их на разработку технологических систем мне представляется все же наивным.

И здесь полагаю уместным предложить иерархическую методологию выявления перспективности изобретений, в центре которой – принцип действия технического объекта, остальное – разработка, освоение, различные усовершенствования – осуществляется во времени столь долго, пока не появится принцип действия более высокого порядка. Такой подход «дисциплинирует» экономическое мышление, ориентируя его на грамотный выбор и реальную оценку вклада изобретения в эффективность технологии. Однако эта иерархия обнаруживает, что исключительное право на изобретение вряд ли ключевой объект для лицензии на нее. С одной стороны, от появления принципиального для технологии технического решения до ее создания, как готового продукта, проходит не одно десятилетие, и патентная монополия на принцип теряет экономический смысл. С другой стороны, долгоживучесть технологии, основанной на реализации результата такого порядка, этот смысл как раз приобретает, в том числе лицензионный, но беспатентный. Это юридически парадоксальное, но экономически эффективное явление вновь подтверждает, что конкурентное преимущество на рынке технологий обеспечивает специалист.

Для технологии как товара имеют значение факторы качества, поэтому для ее защиты гораздо большее значение приобретают объекты охраны в виде ноу-хау специалиста, а для рекламы – имиджевые характеристики, включая репутацию фирмы и даже страны. Не исключаю, что создание и эксплуатация технологий, основанных на долгоживущей эффективности и оснащенных как технологические системы, под силу только крупным корпорациям и государству. Вот и проф. Г.М.Добров в развитие темы об эволюции понятия технологии в технологическую систему пишет, что «опыт многих промышленно развитых стран показал, что основными гарантами эффекта такой адаптации технологий является соответствующая научно-техническая политика».

Мое изучение современного понятия технологии ограничено представлениями о роли изобретений в процессе ее создания и передачи и предназначено для осмысления практической ценности патентования изобретений, включая международное. Технология рассмотрена мною в двух измерениях: как процесс овеществления изобретений и как готовый рыночный продукт. При этом сравнение терминологии прошлого и настоящего патентного законодательства являет собой, с одной стороны, прием исследования, а с другой, сигнализирует, что пренебрежение содержанием охраняемого предмета может привести не только к юридическим и экономическим заблуждениям, но и к стагнации в развитии такого специализированного законодательства, как патентное.

Поэтому поддерживаю предложение В.И.Смирнова [5] привлекать к работе над патентным законодательством специалистов-практиков из науки, промышленности, Роспатента. Было бы разумным прислушиваться к тем, кто работает непосредственно в научно-технической сфере. Давно наблюдаю, что именно среда создает условия для добротного образования специалиста. Подтверждение тому – тщательно выверенные пристальным техническим вниманием к исследуемому предмету и к технологии в том числе юридические публикации того же В.И.Смирнова. Более того, тему технологий считаю достойной изучения не только специалистами экономики, патентоведения и права, а по гамбургскому счету – представителями гуманитарных профессий, включая историков, социологов, философов, других ученых, способных выявлять и ставить общие вопросы. Доказательство тому – разработанная историком А.С.Алексеевым позиция к явлению глобализации [3].


Литература

[1] Соколов С.А. Из чего складывается стоимость лицензии?//Патенты и лицензии. 2008. № 1. С. 41.
[2] Добров Г.М. Изобретательское творчество – ориентация на прогрессивные технологии//Вопросы изобретательства. 1985. № 11.
[3] Алексеев А.С. Глобализация: возможны ли новые империи?//Наука и жизнь. 2008. № 3.
[4] Полищук Е.П., Подшибихин Л.И. Об установлении факта использования изобретения, относящегося к способу//Вопросы изобретательства. 1984. № 1.
[5] Смирнов В.И. Инновационная экономика и четвертая часть ГК РФ//Патенты и лицензии. 2008. № 2. С. 2.