Российская Библиотека Интеллектуальной Собственности
 
 


Федерация Защиты Правообладателей

Еще раз об уроках одного патентного спора

В № 8 журнала “Патенты и лицензии” за 2001 г. опубликована статья патентоведа С.Ляцкого[1], где он делится итогами одного судебного процесса, в котором принимал участие на стороне ответчика. Автор статьи не согласен с А.Ренкелем, у которого иная точка зрения на результаты дела, изложенная на страницах журнала “Изобретатель и рационализатор”.

Ознакомившись с обстоятельствами дела лишь по публикациям журналов, рискну изложить свою точку зрения на недостатки доказательной базы этого процесса. На мой взгляд, у С.Ляцкого и А.Ренкеля превалирует эмоциональная составляющая в оценке результатов судебного разбирательства, вызванная у одного эйфорией от победы, а у другого досадой от поражения.

Если С.Ляцкий правильно отразил в статье факты и обстоятельства дела, то напрашивается вывод: решение по делу требует пересмотра.

Начну с того, что в этом процессе, как в зеркале, отразились все недостатки нашего законодательства, регулирующего отношения, связанные со служебными объектами интеллектуальной собственности, создаваемыми в результате проведения госбюджетных НИОКР. Поэтому рискну утверждать, что главным уроком для сторон этого процесса должно стать более осмысленное отношение к условиям договора на создание научно-технической продукции. Прояви столичное ведомство, заказывавшее и финансировавшее работу, при заключении с исполнителем договора такую предусмотрительность, как включение в него условий о своих будущих правах, скажем, на безвозмездную неисключительную лицензию на изготовление изделий, разработанных в результате ОКР, в случае появления у разработчика исключительных прав на созданное техническое решение, дальнейшего конфликта могло и не быть.

Однако, чтобы понять из статьи суть конфликта, придется обойти вниманием ее художественно-повествовательную сторону о взаимоотношениях в коллективе разработчика, о том как, “потупив взор”, отвечали свидетели, о некомпетентности доктора технических наук, назначенного экспертом по просьбе истца, и “осанну” другому эксперту, назначенному по просьбе ответчика, поскольку все это не имеет прямого отношения к содержательной стороне процесса.

Тем не менее из статьи понятно, что предметом иска патентообладателя (они же – авторы изобретения) к ответчику – заводу “Двигатель” – изготовителю буксировщика водолаза по документации, разработанной истцами, являлось требование, основанное на Патентном законе Российской Федерации, о возмещении ущерба за нарушение исключительных прав с обоснованием его размера. Ответчик, однако, прямо на суде выдвинул контраргумент, выразив сомнение в правомерности выдачи истцу патента, заявив о том, что он был выдан ненадлежащему патентообладателю. (При этом патентоспособность технического решения и соответствие его признаков самому изделию, видимо, не подвергалась сомнению). С учетом данного утверждения ответчик подал встречный иск о признании патента недействительным “в связи с неправильным указанием патентообладателя”, дополненный позднее еще одним основанием “и неправильным указанием авторов”.

Суд, выслушав доводы сторон, принимает более чем парадоксальное решение, достойное если не книги рекордов Гиннеса, то уж точно суда Санчо Пансы, описанного Сервантесом, – он не только изменяет состав авторов изобретения, но тут же … аннулирует и сам патент!!! (“Чудны дела твои, Господи!”, да и только). Парадоксальность и по существу ошибочность этого решения подтверждается, например, в статье В.Н. Дементьева[2].

Решение об изменении состава авторов не удивительно, ибо такие юридические факты в изобретательстве встречаются сплошь и рядом, причем как по злому умыслу, так и по случайности. А сложные отношения в коллективе разработчика, столь красочно описанные в статье С.Ляцкого, неминуемо должны были привести к такому положению. Однако, судя по статье, такое решение было принято коллективом авторов уже в процессе делопроизводства по иску абсолютно добровольно и, следовательно, для него решения суда формально не требовалось. Что же касается аннулирования патента на основании только факта неудоведомления авторами о созданном ими патентоспособном техническом решении своего работодателя в период действия Закона об изобретениях в СССР, то об этом стоит поразмыслить.

Во-первых, при принятии этого решения суду, как минимум, необходимо было обратить внимание на то, что норма ст. 29 Патентного закона РФ диспозитивна и говорит, что в результате оспаривания действия патента он “может быть … признан недействительным полностью или частично в случаях:
   а) несоответствия … условиям патентоспособности;
   б) наличия в формуле изобретения признаков, …, отсутствовавших в первоначальных материалах заявки;
   в) неправильного указания в патенте авторов … или патентообладателей…”.

Очевидно, что даже самое поверхностное знание патентного законодательства может убедить каждого, что в случаях, указанных в пунктах а) и б), любой патент практически всегда будет признан недействительным полностью. Выходит санкция “частично” в основном предусмотрена для случая, указанного в пункте в), т.е. как раз для нашего случая. Поэтому, на мой взгляд, убедившись в неправомочности указанного патентообладателя, суд должен был принять решение о его изменении, т.е. передать эти права работодателю истцов – АО “Компрессор”. Как при этом последний распорядился бы полученными правами –его дело, но суд должен был принять решение только в пределах заявленного иска. Однако суд принял решение, на мой взгляд, явно выходящее за пределы указанной нормы закона, чем превысил свои полномочия.

Во-вторых, не очень убедительны доказательства ответчика об ответственности авторов за неуведомление работодателя о созданном ими патентоспособном техническом решении, поскольку ссылки на предыдущее и последующее законодательство неправомерны по отношению к юридическому факту, имевшему место в период действия промежуточного законодательства, в котором такие взаимоотношения четко нормировались.

Как видно из статьи С.Ляцкого, разработка буксировщика водолаза пришлась на время действия закона “Об изобретениях в СССР”. Думаю, что не открою большого секрета, упомянув о том, что его основное отличие от ныне действующего Патентного закона РФ состоит именно в приоритете прав на получение патента при служебном изобретательстве у работника-автора (физического лица) перед работодателем (юридическом лицом). Последний мог стать патентообладателем только в результате переуступки ему прав работником, т.е. в результате договора. Причем императивная норма второго абзаца п. 2 ст. 4 закона “Об изобретениях в СССР” однозначно говорит: “Если между работником и работодателем не заключался указанный договор, то патент выдается автору изобретения”.

Поэтому в период действия закона СССР заключение такого договора было, в первую очередь, в интересах работодателя. Именно он и должен был проявлять инициативу по установлению таких отношений. Однако и в случае такой инициативы закон не обязывал работника-автора соглашаться на заключение такого договора даже и при наличии в нем льготных для него условий материального и социального характера.

Исходя из сказанного, можно утверждать, что претензии ответчика к истцу в том, что авторы в период действия закона СССР “утаили” от своего работодателя факт подачи ими заявки на получение патента (даже, если это соответствует действительности) являются не правовыми, а только моральными. И хотя общеизвестно, что мораль и право, увы, не всегда совпадают, однако судить, на мой взгляд, надо все-таки по праву. Любое отрицание закона приводит к произволу или анархии.

Видимо, понимая слабость своих доказательств, С. Ляцкий, как автор статьи и представитель ответчика, “усиливает” ее ссылкой на то, что в процессе делопроизводства по патенту поменялось патентное законодательство. Заявитель же подал заявку на выдачу патента Российской Федерации. Потому заявка с этого момента должна была полностью соответствовать уже новому Патентному закону РФ, по которому приоритет получения патента на служебное изобретение имеет работодатель.

Здесь, на мой взгляд, С.Ляцкий уже просто слукавил, так как постановление Верховного Совета Российской Федерации “О введении в действие Патентного закона Российской Федерации”, установив условия подачи ходатайства о выдаче патента Российской Федерации по заявкам, поданным в рамках действия предыдущего законодательства, предусмотрело возможность пересмотра отношений, действовавших на момент подачи заявок, между авторами-работниками и работодателями только для случая несовпадения заявителя и автора (авторов). В этом случае указанное ходатайство должно было подписываться ими совместно. Если соглашение не достигалось, то и патент не выдавался. Переходный порядок рассмотрения заявок на изобретения в связи с введением в действие Патентного закона Российской Федерации, утвержденный приказом Роспатента, предусматривал в этом случае только процедуру дальнейшего продолжения делопроизводства по заявке с того момента, на котором оно было приостановлено, а не пересмотра первоначальных условий подачи заявки, в том числе и правомочности заявителя.

Патентные отношения в нашей стране проходят болезненный период становления, и, конечно, на этом этапе никто не застрахован от ошибок. Однако, к сожалению, в сложных случаях судьи все еще по старинке стараются принимать решения в пользу государственных предприятий и ведомств, что отнюдь не всегда правильно.


[1] Ляцкий С.В. Уроки одного патентного спора//Патенты и лицензии. 2001. № 8. С. 19.
[2] Дементьев В.Н. Возможность принудительного отчуждения исключительных прав//Патенты и лицензии. 2000. № 10. С. 27.